Месяц крутился по жарким странам. Скоро снова крутиться, но в наше время если не опишешь и не зафиксируешь впечатления — считай, что их не переживал, и сам себя в этом не убедишь, как ни старайся.

Живая звезда тайского тиктока — бабушка, которая полвека делает свой фирменный молочный чай. Для него она сама каждый день утром доит корову. Работает, пока не кончается лёд в её холодильнике. Своего чая ждать нужно полчаса минимум (полчайса). На стене — её портрет из 60-х, когда она была еще молода. И так же делала чай.

Впервые увидел кота, который действительно пользуется этим дьявольским изобретением.

Этот пост — еще одно размышление о размышлении. Каким может быть рассказ о путешествии в 2026 году? Писать немного высокопарные рассказы с интересными фактами и списками мест для посещения уже не только скучно, но и странно: нейронка найдет факты лучше любого блогера, а для поиска и сортировки музеев, кафе и ресторанов есть много удобных сервисов и приложений. Остается рассказывать о собственных впечатлениях, описывать круги по психологической воде, в которую попал камешек города или страны. Но, кажется, и у такого описания есть свой предел и своя инфляция.

Задумываюсь еще не только о том, как писать о путешествиях — наверное, вопрос еще глубже. Помимо поиска формата рассказа, попутно ищешь еще и смысл самого путешествия. Зачем ехать куда-то? Зачем ехать куда-то во второй, десятый раз? Для чего вообще путешествовать. Что такое отдых через перемещение в другое пространство, удается ли так по-настоящему что-то понять про себя и мир, получается ли накопить силы? В целом в большой поездке я думал об этом тоже.

Зашел в буддийский храм, чтобы бормочущий монах повязал на руку ниточку на счастье, нужно носить, пока сама не распадётся (видимо, тогда и счастье покинет). Засмотревшись на красоты, с силой ударился головой о чугунный колокол, издав звон, который было слышно наверное даже на соседнем нудистском пляже (откуда я и х приехал).

Спустя год ниточка по прежнему со мной. А вот бангкогское серебряное колечко я потерял.

Всё что нужно для жизни — на одном велосипеде. В этом плане жизнь в Бангкоке не сильно отличается от жизни в Берлине: крути педали, пока не дали.

Смотрю на эту фотографию и ощущаю жару, которая настигла меня в этом самом месте. Характерное удушливое состояние, словно в детстве в ненавистной бане — когда открываешь дверь, вдыхаешь жаркий и сухой воздух и думашь, уверен: тут невозможно существовать, я тут умру. Но со временм научаешься любить и даже уважать баню, начинаешь платить за возможность вдыхать этот воздух. Видимо, аналогичным образом люди научаются любить и Бангкок.

Всё, что тебя не убивает — возвращается к тебе, и ты начинаешь за это платить втридорога.

Нет, всё же пора завязывать с просроченной фотоплёнкой.

Что впервые сделал в этой поездке на фоне множества других поездок: курил марихуану на закате на пляже, приценивался к хомяку, гулял ночью с любимой музыкой в наушнике, трогал носом парфюмы в бутике «Шанель», фотографировал морскую черепаху, и кое-что ещё.

Бангкок похож на мифический город Равника, у которого нет конца: просто город и город, куда не пойди. Везде будут торчать свечки жилых небоскрёбов, будут стоять пробки и обязательно человек, который варит суп в велосипедном прицепе — макашнице.

Спустя несколько недель после отъезда из Гонконга в городе сгорел многоэтажный жилой дом, затянутый в строительные леса, с многочисленными жертвами. Грешили на леса, мол это они способствовали распространению огня, но после оказалось, что леса остались нетронутыми.

В отмеченной гидом «Мишлен» закусочной со сладким рисом этот самый рис и манго к нему выносят на пластиковых тарелочках. Но туристы ничего — сидят, ждут и фотографируют. Нам можно продать что угодно, особенно если приправить дефицитом и ограниченностью. Так проявляется знакомое каждому путешественнику великое искусство подставлять вторую щёку: чем больше тебя унижают, тем сильнее ты этого ценишь. Но мы не в обиде, потому что унижение, как и боль — это вещь относительная, и с некоторым чувством его (и её) нетрудно нучиться любить.

В Бангкоке и Гонконге хорошо быть растением и жить на улице. Человеком быть, в сущености, заметно хуже.

Гонконг был и остаётся невероятным городом. Словно Вонг Кар-Вай придумал его когда-то и снял, а после по мотивам его кинокартин построили мегаполис-диснейленд, в котором китайцы играют гонконгцев: сидят в белоснежных майках в офисах под пыльными вентилляторами, да едят суп из куриных лап. Словно играешь в игру типа ГТА, заходишь в некоторые открытые двери и глядишь в некоторые открытые окна — и видишь там то, что должен был увидеть, что хотел.

Хочется такой проект — платишь небольшую сумму, чтобы зайти и посмотреть, как живут обычные люди в своих обычных домах в разных странах. Важно, чтобы без особой подготовки и без всяких там потёмкинских деревень. За дополнительную плату можно остаться на обед или ужин.

А может быть, нам нужно что-то вроде хоум-свингерства. Только вместо партнёров меняешься домами. Люди просто живут в твоём доме, пользуются твоими вещами, подсматривают у тебя разны штуки для жизни. А ты подсматриваешь за ними.

Два бокала путешествовали с нами. Один остался в храме буддийского бога.

В слоновьем питомнике содержат только самок — так безопаснее. Эту науку следует распространить и на другие биологические виды, в том числе на наш.

В поездке частенько думал о том, как порой приходится бороться с несовершенством даже в таком процессе как путешествие. Вряд ли получится посмотреть и попробовать всё, стать знатоком в новом для себя месте. Что бы ты ни делал, всё время будет как-то не до конца. А вот просто всё вокруг такое необъятное, и без конца меняется — и делай с эти что хочешь. Лучше, конечно, учиться принимать и плыть по разным там течениям.

Бангкок, как и Гонконг — это город полуночников. Мужчины едят палочками, деды читают газеты, женщины смотрят телевизоры (те, что постарше, слушают что-то в радиоприёмниках). Люди помоложе пялятся в тик-токи. Видимо, иначе трудно жить и развлечь себя в мире, где хоть какая-то прохлада приходит только затемно.

Транспортная ящерица отжимается силами своих бетонных мускулов.

Почему-то частенько тайские дети охотно позируют, когда видят человека с камерой. Надеюсь, я и правда приношу им удачу. А может пройдут годы, и они найдут эти снимки и удивятся себе. Хотел бы и я найти чьи-то случайные снимки себя в детстве, но разве что совсем все мои фотографии мне уже известны — ведь делали их родные мне люди.

Как же много жизни на тайских улицах! Какая это настоящая, жизненная жизнь — совсем не такая, как на улицах эмиратских городов. Хотя порой и там, и там встречаются одни и те же люди.

Сделал этот кадр и прошёл чуть вперед. Слева и справа, прямо на берегу моря, стояли два дома. Они были заброшены, и наступающее море лизало им цеметные пятки, пробиваясь сквозь щели внутрь, размывая и разрушая всё, и порой выплёскиваясь из окон. Обычно думаю об оставленных домах, они нередко мне снятся.

Интереснее всего было бы увидеть вот этот миг, когда в нём последний раз бывает человек. Что он чувствует, закрывая дверь — думает, что скоро вернётся и что всё наладится, что дом останется домом? Или рад уйти? Или вообще ничего не думает? Что буду думать я сам, когда в последний раз закрою дверь своего дома? Пойму ли я, что наступил тот самый момент?

«Стар Ферри» в Гоконге как плавал, так и плавает. От старого судёнышка пахнет гонконгскими боевиками 80-х. Бывают же на свете такие вещи, которые от многолетнего использования не ломаются и не дряхлеют, а как-то аккуратно уплотняются. Все эти отполированные тысячами рук и ног деревянные полки, это многократно закрашенные борта, эти миллион раз прочитанные надписи. Надо признать, такие штуки я как-то иррационально люблю и уважаю.

Приехав в Гонконг спустя 10 лет после последнего визита, пытался почувствовать (или хотя бы угадать), что в нём осталось прежним, а что — изменилось. Подумал, что сама жизнь как-то так ощущается: всё словно ровно такое же, как вчера, но уже немножко другое. Эти изменения накапливаются, и когда становятся заметны глазу, то время как-то недискретно перещёлкивает, круг чуть проворачивается.

Эти заметки писались с переменным успехом и рваным ритмом несколько месяцев. И пиша их, я наконец ощутил разницу между площадным рифмачом (собой) и настоящим поэтом (писателем, автором, творцом). Заметил по себе, как на самом деле трудно писать по-настоящему, ярко и сильно. Это можно ощутить в полной мере, только если научиться чувствовать, как вообще возможно. Обидно только, что ощутить как вообще возможно — возможно, но вот двигуться туда, хотя бы вставить ногу в будущее, в свой стиль, в свою возможность — трудно.

Всё-таки у зелёного каста киноплёнки есть свой «матричный вайб»¹

¹ — на самом деле я смотрю и грущу, и думаю в следующий раз брать уже с собой обычную «Портру», и не выпендриваться.

С некоторых (лучших) ракурсов Бангкок старается походить на некоторые (худшие) виды Токио, и у него вполне получается.

Говорят, в городе вовсю начинают бороться со спагетти проводов — мол, больше нет никаких сил этого терпеть. А мне они нравятся. Лучший пример клуджа, нагромождения вещей, которые выполняют свою функцию словно вопреки, а не благодаря.

Впрочем, чего говорят да говорят. Я сам видел, как это происходит, пока стоял и ждал такси. Мужчина на приставной лестнице снимал провода один за другим, и смотрел на них после, словно на змей. Уходит эпоха.

Сейчас бы сидеть на втором этаже этого гонконгского трамвайчика, который ползёт по улице с грохотом и скоростью хромого пешехода, положить руку на сдвинутое вниз стекло, и готовиться выйти на своей остановочке, до неё еще примерно двенадцать других остановочек. Другой рукой можно трогать деревянное сиденте, отполированное ягодицами гонконгцев и туристов со всего света до гладкости стекла.

Сфотографировал людей, которые ловят рыбу возле озера — с крыши небольшого музея современного исскусства посреди ничего, буквально в полях и джунглях. Представляю, какими странными кажемся мы: люди, которые перелетели полмира и после еще раз перелетели, а после долго проехали, и всё для того чтобы разглядывать фотографии на белоснежных стенах в кондиционированном помещении.

Музеев вообще было очень много. Особенно жалко снимки Лувра в Абу-Даби (именно самого здания), их сожрало рентгеновское чудовище в аэропорту.

Например, в Гонконге побывали в крохотном музее современного искусства, в который мало что нельзя зайти просто так с улицы. Чтобы тебя пустили, нужно рассказать сотруднику музея о себе — и он еще решит, готова культурная институция принять тебя, или нет. Нас приняли, и были мы вознаграждены небольшой и совершенно потрясающей экспозицией.

Музей находится на последнем этаже одного из небоскрёбчиков, и на выходе там такие бамбуково-целлюлозные виды.

Год прошел, и вот и пост дописался. Пора снова в путь!